Стресс мирного населения при введении на его территорию «ограниченного воинского контингента» (Чечня 1994-1996 гг.)

Автор: Китаев-Смык Л. А.

«Стресс мирного населения при введении на его территорию "ограниченного воинского контингента" (Чечня 1994-1996 гг.)» - фрагмент из монографии Л.А. Китаева-Смыка «Психологическая антропология стресса».

В нашем повествовании нет описания сложных социокультурных, социально-политических взаимодействий внутри общества чеченцев, русских, людей других национальностей в той массе, которую мы описываем как «мирное население». В гражданской войне мирное и взявшееся за оружие население теснейше взаимосвязаны, взаимозависимы. Даже по внешнему виду их трудно, а нередко невозможно различать.

а). Современные особенности чеченского этноса

Населением Чечни во время войны стали преимущественно чеченцы. В городах русских осталось мало. Была видна их напряженная обособленность. Если в каком-то селе и встречалось русское семейство, давно живущее и усвоившее местные обычаи, то его чеченские соседи своим добрым отношением к нему как бы подчеркивали негуманность отношения российских войск к чеченскому населению.

За два с половиной года войны менялись особенности чеченского населения: взаимоотношения женщин и мужчин, их представления о себе, их чувства, их думы и действия. Сопоставим результаты наших поверхностных (пилотажных) наблюдений с канвой психодинамики масс, предписанной такой наукой, как «психология масс», с ее основателями Ле-Боном, Тардом, Фрейдом и др. Эти авторы, анализируя динамику человеческой массы в критические моменты истории, почему-то пренебрегали существовавшей до кризисов традиционной организацией людей. У чеченцев это: семья, род, тейп (жители одного ущелья). За последние 70 лет планомерно разрушалось значение тейпов, но оставалась семейная сплоченность чеченцев.

Их этнической особенностью был архаический индивидуализм не только мужчин, но и женщин. Он связан, в частности, с тем, что у чеченцев, в отличие от всех народов Кавказа, и не только Кавказа, не было дворянства, помещиков, князей. В современном выражении: «Каждый чеченец — сам себе Президент!» есть историческая сущность чеченцев. При этом чеченская женщина – абсолютная хозяйка, властительница социальных, хозяйственных и даже политических функций, вверенных ей традициями.

Война, предъявляя экстремальные требования каждому чеченцу и чеченке, усиливала их индивидуализм. Чеченцы не стали «толпой», «массой», которые описывали Ле-Бон, Фрейд и другие европейские основатели научной массовой психологии. Вместо этого жестокость войны очень быстро — за недели, за месяцы, за дни, а где-то за часы, стала силой, сплачивающей чеченцев. Выдвигались пассионарные личности, среди них оказалось немало женщин. Лидеры, консолидируя массы, побуждали их к творчеству в войне, выковывая военный профессионализм бойцов и их «мирных» помощников — всего населения.

Рядом с историческими символами в виде Шейха Мансура, казненного в Шлиссельбурге русским царизмом, и Шамиля, 50 лет сражавшегося с русскими, Президент Чечни Джохар Дудаев символизировал путь к всеобщему счастью через обретение суверенитета. Но этого призрачного героя-генерала было мало для повседневного сплочения и воодушевления чеченских масс. Басаев стал конкретным символом бесстрашия и жестокости в борьбе, зажигающим чеченские души. Символом, сплачивающим их в боевые отряды особого типа, где дисциплину заменяли доверие командиру и общность рядовых — обреченных на смерть героев. Еще не павшие в бою, они становились знаменами, единящими боевиков с «мирным» населением Чечни. Этому способствовали радио, телевидение и России, и зарубежья. Их слушали и смотрели в Чечне. Антивоенная пресса неизбежно, вынужденно становилась прочеченской, освещая эту новую кавказскую войну.

Силы людей не беспредельны. На третьем году чеченской войны мирное население, уставшее от российских актов возмездия (обстрелов и «зачисток» сел, в которых появлялись боевики), уже неприязненно смотрело на всех, носивших оружие, и чеченцев, и русских. Но окончание войны вновь сплотило чеченцев, их души, освобожденные от ужаса смерти, ликовали. Ношу послевоенного мира чеченцы вручили Аслану Масхадову, символу смелости, мудрости и несгибаемого, сурового чеченского индивидуализма. Хорошо ли это, или плохо, рассудили реалии жизни.

б). Применимы ли канонические концепции психоанализа при изучении массового военного стресса

Наука «психология масс» и «психология толпы» разработала каноническое представление о предмете своего исследования. Вот как описывает его известный французский психолог Серж Московичи перед тем, как своей критикой низвергнуть многие основные положения «массовой психологии». В цитату мы вводим цифровые обозначения цитируемых утверждений, чтобы потом было бы легче сопоставлять то, что мы видели в Чечне, с утверждениями теории «психологии толпы».

Итак, цитата: «В недрах толпы (1) подавление бессознательных тенденций уменьшается. (2) Моральные запреты исчезают, (3) Господствуют инстинкт и эмоциональность. (4) Человек-масса действует как автомат, лишенный собственной воли. (5) Он опускается на несколько ступеней по лестнице цивилизации. Масса (6) импульсивна, (7) изменчива, (8) легко возбудима. (9) Будучи слишком доверчивой, она (10) отличается недостатком критического ума. (11) Ее поведение отличается почти бессознательным. Она (12) думает образами, порождаемыми один из другого, ассоциациями. Она (13) не знает ни сомнений, ни колебаний, (14) истинное и ложное не составляет для нее проблемы. Отсюда ее (15) нетерпимое поведение, а также ее (16) слепое доверие власти. (17) Консервативные, по существу, массы имеют глубокое отвращение к новому, к прогрессу, безграничное уважение к традиции» [С. Московичи. «Век толп». М., 1996. С. 290-291].

Сопоставим приведенные утверждения с тем, что мы видели, живя среди чеченских «масс», изучая их.

1) Не «бессознательное», а индивидуальное представление о себе и других, о жизни и смерти усиливалось в экстремальных условиях военного времени. Возникали вполне конкретно осознаваемые чувства и мысли. «Бессознательным», некритичным было то, что каждый отдельный человек в толпе или в организованной массе чувствовал, он был уверен, что все вокруг него думают, чувствуют и будут поступать, как он, испытывающий «чувство локтя», слитность с возбужденной массой.

В действительности желания и действия разных людей толпы могли отличаться. Поэтому массы осознанно бурлят, бессознательно дробятся. В них могут далеко не «вдруг» возникать жестокие противостояния.

2) «Моральные запреты» чеченского общества были всегда сильны. Война выгоняла склонных к индивидуализму чеченцев из их домов, родовых усадеб, ущелий, превращая их в толпы, в массы. Но в этих «толпах» моральные принципы горских обычаев, усиленные мусульманской моралью, сплачивающей людей на борьбу с врагом, стали главенствующей духовной силой чеченского общества.

3) Да, в неорганизованных толпах чеченцев, в организованных «массах» боевиков и снабжающего их всем, чем можно, мирного населения, смертельный риск войны создавал «господство инстинкта и эмоциональности». «Здесь, сейчас!» диктует инстинкт, мобилизуя волю к спасению себя и рода. Эмоциональность усиливает интеллектуальную изощренность поиска пути к победе.

4) Да, «человек-масса действует, как автомат», но «не лишенный своей воли», а осознавший ее, усиленную первобытным инстинктом и стрессовой эмоциональностью.

5) Только глядя из окон мирных парижских квартир на революционные толпы французов, только взирая из заоблачных кремлевских кабинетов на войну в Чечне, можно, не поняв реальной военной трагедии, пытаться свои цивилизационные нормы и принципы увидеть там, где их нет и быть не может. У революции и у войны своя «цивилизованность». У нее сложнейшая организация. Люди становятся способны войти в нее, только мобилизуемые устремленностью к жизни, если не своей, то своих детей, семей, друзей. Это взлет на высоту цивилизации, непонятной и не приятной тем, кто вне опасности и смерти, тем, у кого власть над чужой жизнью-смертью может разжигать паранойяльную жестокость.

6) Импульсивность людей на войне — кажущаяся. Они постоянно усилены волей к жизни и ужасом смерти. Обстоятельства вынуждают их то затаиться, то стремительно действовать. Тогда стороннему наблюдателю мерещится «импульсивность масс».

7) Только лавируя, «изменчиво» меняя направления и тактику действий, массы могут уходить от опасностей.

8) Только в состоянии постоянной готовности использовать или сдерживать свое военное возбуждение люди могут не опоздать с нужным «здесь и сейчас» действием.

9) «Доверчива» ли чеченская масса? Увы, да. У чеченцев страсть — доверять. Во время общей опасности можно доверять чеченцу; и они доверяют друг другу, выбранным имамам, полевым командирам. Это безоговорочное доверие чеченцы называют «дисциплиной». В это слово европейцы и горцы вкладывают разный смысл. На протяжении войны чеченцы несколько раз пытались доверять российской власти. Обманы, подвохи (в европейском стиле) не лишили этот горный народ его «дикой доверчивости».

10) Вот уж в чем нельзя упрекнуть чеченские толпы, так это в «недостатке критического ума». Чеченцы выносят на площади свои сомнения. Собравшись на сходах, митингах., в отрядах они оттачивают критичность ума в совместных интеллектуальных напряжениях (решениях, спорах, раздумьях), часто непонятных человеку с европейским складом ума.

11) Поэтому поведение чеченских толп, масс управляется критически выработанными, сознательными решениями. Замечено, что на чеченских «сходах» все прислушиваются, критически оценивая, к самым успешным, удачливым, а не к тем, у кого белее седина или борода длиннее.

12) Думается, красивая фантазия — утверждение, что масса «думает образами, порождаемыми один из другого, ассоциациями». Но такое нередко может преобладать в умах людей чеченской толпы.

13) Как для любого народа, для чеченских масс главная «головная боль» — отличить истину от лжи.

14) Но, решив, «что есть истина», всякая масса безоговорочно, беззаветно идет за вождем, носителем истины, «не зная ни сомнений, ни колебаний».

15) Если уж чеченцы, преодолев свою этническую индивидуальность, собрались в толпу, в отряд, то они собрали в критическую массу свое нетерпение и страсть к решительным, смелым действиям.

16) Собравшись, они концентрируют свое «доверие к власти», не то чтобы «слепо», но преданно.

17) Чеченцы приносят на сход, в массу, в толпу свои консервативные мысли, проистекающие из горских обычаев, но приносят с надеждой дополнить их новыми, прогрессивными мыслями сородичей. Как горячий уголь перебрасывают из правой руки в левую, так чеченцы на сходе обсуждают, сравнивая, то предложение, вытекающее из обычаев, то новое, небывалое решение. Так ведь не только у чеченцев.

Психоанализ утверждал, что «массы свидетельствуют об эмоциональном и интеллектуальном, иногда даже моральном падении людей. По ту сторону сознания, когда барьеры уничтожены, существует темный мир, который сформировался в давние времена. Он оставил следы на нашем теле и в нашей памяти. Ему достаточно небольшого сдвига, чтобы взять реванш. Он переворачивает вверх дном представление о психической и социальной норме» [С.Московичи. Век толп. М., 1996, С. 291].

Может быть, действительно таковы истоки психологических изменений людей, собранных в массы жестоким роком. Но надо продолжить эту гипотезу еще одним утверждением — «перевернувшись вверх дном», сознание людей при массовом стрессе непременно познает новые «психические и социальные нормы», единственно соответствующие новым требованиям ужесточившейся жизни. Эти неизбежные на войне «нормы» человеку из мирной жизни должны казаться дикими, а массы людей, соответствующие «военным нормам», — разнузданно жестокими или бесстыдно трусливыми.

Не надо оголтело-онаученных суждений. Людей войны и людей мирного времени надо судить и понимать по нормам, утверждающим их жизнь против их смерти. Вот как анализирует С.Московичи социальные взрывы: «В большинстве случаев это потрясение происходит на пике праздника, мятежа, религиозной процессии, войны, патриотических церемоний. Во всех случаях, по крайней мере теоретически, возникает впечатление, что улицы наводняет бессознательное. А массы служат ему телом. С ними оно кричит, гневно размахивает руками, отбрасывает запреты, оскорбляет вышестоящих, сеет повсюду беспорядок и недовольство. Оно предается всякого рода крайним действиям, невиданным жестокостям. Реальность уничтожается, массы живут в диком сне»1.

Согласимся со всем в этой яркой картинке, кроме одного. Действительно, не желая терпеть старый порядок, недовольные массы беспорядком пробивают путь новому, выходят за «край» того, что мешает им. Но этим они утверждают скорее новую, для кого-то «дикую» реальность, просыпаясь и принося ее из «дикого сна», который мучительно долго терпели.

Стараясь понять мирное население в гражданской войне, еще раз обратимся к психоанализу. Сейчас он успешно выправляет загибы «массовой психологии» Ле-Бона, Тарда, Фрейда. К сожалению, советская «социальная психология», оставаясь бесплодной на прокрустовом ложе марксизма-ленинизма, постоянно лишалась то ног, то головы.

Согласно психоанализу психический аппарат человека разделяется на собственно «индивидуальное Я» и «Я социальное» (его называют еще «сверх-Я», «идеальное Я»), которое доминирует над индивидуальным. «Каждый индивид, — писал Фрейд, — это составная часть многочисленных масс, множественным образом связанных посредством идентификации; он построил свой идеал Я по различным образцам. Таким образом, каждый человек обладает частицей многочисленных душ масс, души своей расы, своего круга, своего вероисповедания, гражданского состояния и т.п. и, преодолевая их, может поднять их до некоторого уровня независимости и оригинальности» [З.Фрейд. Психология масс и анализ Я. С. 14.].

Составные части механизма социального Я — уподобление с окружающими в их достоинствах и подчинение власти законов (адатов) — были исконно сильны у чеченцев. У русских, напротив, их социальное Я оказалось резко ослабленным в ходе политического и морального развала страны. Это не могло не сказаться на исходе чеченской войны и на том, как она «выглядела» в глазах ее участников и тех, кто видел ее издали.

Психоанализ рассматривает «сексуальное подавление как один из главных механизмов политического господства» [Там же, с. 288.]. Этот «механизм» использовался империями Сталина и Гитлера. Мао Цзэдун начал свою тоталитарную «культурную революцию» с уничтожения древнекитайских эротических традиций, чтобы сделать сексуальный потенциал молодежи, хунвейбинов, оружием партийных реформ. Горские народы веками нуждались в мощной подпитке своей борьбы с неисчислимыми опасностями гор. Строгая сексуальная дисциплина – один из факторов воинственности и стойкости горцев во всех горных регионах мира. Сексуальная мораль, диктуемая обычаями чеченцев, стала одним из факторов небыстрой мобилизации в начавшейся войне и моральной победы над российской армией.

Современный психоанализ показывает «... совокупность отношений между людьми, которые заключены в словах ”любовь“ и ”идентификация“. Они относятся к двум группам желаний. Нам известно, — пишет Серж Московичи, — к каким: желания влюбленности, которые стремятся отвлечь личность от самой себя, чтобы объединить ее с другими, и миметические желания, представляющие собой стремление к идентичности, исключительной привязанности к другому, к четкой модели. Первые подталкивают нас объединяться с людьми, которыми мы желали бы обладать, вторые — с людьми, воплощающими то, какими мы хотели бы быть. В принципе, этих двух понятий достаточно, чтобы объяснить симптомы психологии толп» [С. Московичи. Век толп. М., 1996, с. 326.]. «... Всегда и повсюду, — пишет он дальше, — мы находимся перед лицом этих двух динамических факторов. Но с одной разницей: что касается индивидов, эротическая тенденция преобладает над миметической, в том, что касается массы — наоборот» [там же, с. 327].

Попытаемся оценить население мирное и воюющее с позиций двойственности психоаналитических понятий: либидо, то есть любовь во всех ее разновидностях — к себе, к близким, к достойным людям, к идеям и пр., и мимесис — идентификация с окружающими людьми, с лидерами, стремление подражать им, слиться с ними, спрятаться за них.

Мощно выраженный у горских народов индивидуализм — это веками сложившееся оружие против опасностей, на каждом шагу подстерегающих человека в горах. Там, где никто не придет на помощь, где ты сам должен не оступиться, удержаться при падении, сообразить, где таится опасность лавины или камнепада, там индивид надеется на себя, бережет и любит себя и продолжателей своей жизни, своего рода: жену, детей, семью, тейп. У горцев во всех регионах мира — сильное, многогранное либидо. Как правило, их объединения для набегов, войн, обороны — кратковременны, нестойки. В отличие от жителей равнин их миметические тенденции даже в толпе не всегда преобладают над эротическими, либидозными.

Угроза военной смерти, резко усилив мимесис чеченцев, то есть их стремление походить на лучших, усилила и их либидо: любовь к себе, к родным людям и еще, это важно, к тем, с кем мимесис подталкивал объединиться, слиться в бесстрашной борьбе.

Можно полагать, что оппозиция либидо и мимесиса, присущая городским массам, размывается, перестает действовать у горцев в экстремальных ситуациях. Сливаясь, либидо и мимесис создают мощную смесь отваги, любви, гордости, находчивости и физической выносливости.

Возможность почти мгновенного возникновения такой человеческой массы запрограммирована историей горцев. С этой воодушевленной, сплоченной массой вооруженного и мирного населения столкнулась российская армия — неожиданно для своих военачальников и кремлевских экспертов по национальным делам.

Двуликая сексуальность. Равновесие матриархата с патриархатом.

а). Биполярность секса

Важнейшим компонентом любовных игр является максимальное проникновение партнера в личное пространство друг друга, когда перемешиваются игровая агрессивность и любовные отношения. Такое «проникновение» формирует межличностное пространство, рождающееся в игровой борьбе за право на него, за доминирование и одновременно за биполярное равенство в нем – гармонию двух полюсов: женского и мужского. Побудитель этих игр – эустресс сексуальной любви. Ведущий ее компонент – смутно осознаваемая, но остро ощущаемая потребность единения подсознательных, воплощений «Эго» брачующихся субъектов.

Сексуальный акт, в оптимальном его воплощении, создает единение мужской и женской самости с образованием телесно-духовного бисексуального пространства – зачаток и основу «семейного пространства» . Результатом коитального акта искренне любящих становится их личностное преображение с эйфорическим ощущением своей уже семейной сущности, поначалу не вполне осознаваемой основой рождения и воспитания потомства.

Анализ эмоциональных переживаний у лиц, совершивших сексуальное насилие, показал, что во время преступления они находились «во власти, двух эмоций»: сексуального желания, не лишенного чувства приязни, отдаленно напоминающего нежность, своего рода «любовь к жертве». Другое чувство – агрессивность – толкало насильника на борьбу с жертвой, на подавление ее противодействия. Нередко эти чувства задолго до преступного акта вынашивались и росли. Откуда эта двойственность, этот кентавр эмоций?

Детопроизводству в животном мире предшествуют:

1) отбор лучшего партнера с качествами, обещающими максимальную жизнеспособность потомства, партнера, оптимально соответствующего брачующейся с ним особи;

2) оптимизация функциональных соответствий особей в сексуальном контакте. Отбору этих свойств служат «турнирные бои», после которых самки брачуются с победителями, либо испытание мужской особи женской (самка убегает, если самец не догонит, то рискует остаться без потомства). Оптимизация соответствия самки и самца достигается путем брачных игр. Первая их стадия – демонстрация и испытание партнера. При этом самец может догонять самку, якобы бороться с нею, проявляя или демонстрируя агрессивность. Его победа в «любовной борьбе» переводит агрессивное поведение в любовное ухаживание.

У людей при сексуальных контактах также возможны не только любовно-экстатические, но и агрессивные эмоции. Их уродливое гипертрофированное сочетание, подавляя интеллектуальное регулирование поведения, может вести к усилению опасного сексуального насилия.

б). О «матриархах»

Одновременное единение женской и мужской самости усиливает их специфические самостоятельности. И не только, как отдельных индивидуумов. Семейная пара – мужчина и женщина – даже до конца не понимая, ощущают, что вошли в реальное (или виртуальное) сообщество ответственно-взрослых мужей и жен. Т.е. обрели новые психосоциальные ниши-плацдармы, которые испокон веков были основами патриархата и матриархата.

Заметим, что квазиисторические предположения, что якобы некогда был исключительно матриархат, сменившийся патриархатом, не выдерживают критики. Эти два психосоциальных феномена равновесны и потому существовали всегда с большим или меньшим преобладанием того или иного. То один, то другой становились более манифестированными (заметными) для посторонних наблюдателей.

Не вдаваясь в обсуждение этой темы, приведем примеры из совсем недавнего прошлого традиционных культур. Известно, что вражду, сражение кавказских мужчин может прекратить женщина, бросив между ними свой головной платок. Это не некое театрализованное действие, а ритуал, когда не любая женщина, а признаваемая всеми «матриарх», совершает «неслыханный» поступок – обнажает голову – и знак своей чести и власти (особый головной убор матриарха) «приобщает» к основе жизни всех людей, т.е. кладет на «землю-мать».

Не станем подробно излагать всей мистической сущности такого властного вторжения матриархата в действия мужчин, т.е. «попрание» патриархата. И приведем еще один пример их взаимодействия.

В Чечне, в начале 1995 года, после ввода туда российских федеральных войск, чеченские интеллектуалы – друзья автора этих строк, позволили ему быть свидетелем уникального события. Тогда решался вопрос – вступать ли чеченскому этносу (народу) в боевое (военное) противостояние с федеральные войсками.

Ночью, тайно автор был доставлен на берег реки и там, из-за густых кустов увидел удивительное зрелище. На берегу, на «заповедном» лугу, при лунном свете женщины танцевали ритуальный зикр – круговой хороводный танец с пением заклинаний и молитв. Руководила женщина – матриарх.

На наш вопрос:

– Что это?

Нам разъяснили:

– Матриархат сейчас решает – быть или не быть войне. Только после одобрения матриархатом у нас могут начинаться и завершаться войны. Такова традиция.

Не все осознают силу повседневного взаимодействия матриархата с патриархатом, однако они всегда стремятся к равновесию, которое кажется (манифестируется) преобладанием то одного, то другого. Нередко недооцениваются матриархальные влияния на жизнь людей и народов [Арсамаков А. Зикризм. Москва-Грозный, 2006; Казеев Ш.М.. Карпеев И.В. Повседневная жизнь горцев Северного Кавказа в XIX веке. М.: Мол. гвардия, 2003; Леонтович Ф.И. Адаты кавказских горцев. Тифлис, 1883; Лаудаев У. Чеченское племя. Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. 6. Тифлис, 1871 и др.].

Жизнеспособность социальны сообществ (в семьях, этносах, государствах) гарантируется гармонией властных тенденций, реализуемых каждым из двух сексуальных воплощений (женского и мужского), то есть разделения ареалов частной и общественной жизни. С преобладанием в одних ареалах матриархата, в других – патриархата, то есть двух взаимодополняющих воплощений власти. В традициях запечатлялось оптимальное разделение подчиненных им видов деятельности, быта, пространства (в доме, в селе, в городе). Оптимальная трансформация воплощений матриархальности и патриархальности, в связи с требованиями современных цивилизационных норм, гарантия благополучия человечества.


Текст статьи "Стресс мирного населения при введении на его территорию «ограниченного воинского контингента» (Чечня 1994-1996 гг.)" опубликован в журнале «Психопедагогика в правоохранительных органах, 2007 № 1 (28), стр. 49-53.
 

Theme by Danetsoft and Danang Probo Sayekti inspired by Maksimer