Изменения личности и совладающего поведения при долгой смертельной опасности стресса войны

Примечание:
Глава из книги «Сознание и стресс». М.: Смысл, 2015.

И присяга верней,
И молитва навязчивей,
Когда бой безнадёжен
И чуда не жди.
Владислав Медяник

Только для живых ведь благословенны
Рощи, потоки, степи и зеленя.
Слушай, плевать мне на всю вселенную,
Если завтра здесь не будет меня!
Я хочу жить, жить, жить,
Жить до страха и боли.

Сергей Есенин.
В этом подразделе – фрагменты моей психотерапевтической книги «Стресс войны. Фронтовые наблюдения врача-психолога» (Китаев-Смык, 2001). В ней в беллетристической форме изложены результаты психологических исследований, проведенных мной, на второй чеченской войне в 1998-2001 гг. Я предлагаю читателю самому «извлечь» психологическую сущность проявления военного стресса, проделав анализ описанных ниже феноменов.
1. Мораль войны.
Важно, что психологическое состояние боевого настроя изменяет на войне систему моральных ценностей. Так абсолютная недопустимость убийства людей в мирное время сменяется в боях обязанностью убивать врагов, угрожающих смертью тебе, твоим сослуживцам и подчиненным. Об этом, как правило, не говорят ветераны, вернувшись с войны. Одни стараются забыть о своих «военных бесчинствах», благодаря которым, возможно, была спасена не одна солдатская жизнь; другие наталкиваются на непонимание или даже отвращение не воевавших друзей к относительной «аморальности» боевых подвигов.
Война и мир во многом разные и противоречащие одно другому состояния человеческого бытия. Законодательные акты, необходимые на войне (боевые уставы, приказы, распоряжения и др.), отличаются от законодательства мирного времени. Боевые поступки с мирных позиций, не надо ни судить, ни хвалить. Сообщения журналистов с полей любой войны и мемуары пишутся всегда с учётом мирного мировоззрения и тылового морального кодекса. Неприкрытая боевая реальность может психически травмировать штат¬ских людей - это и жестоко, и незаслуженно. Фронтовые события способны откровенно оценивать лишь сами фронтовики. «Военные преступления» можно судить только военными судами.
На войне в неразрешимом конфликте противостоят люди, которые принуждены стрелять друг в друга. По разные стороны фронта есть Правда, и в каждом случае своя. Этот моральный конфликт не всегда раз¬решим.
В конце прошлого века, изучая «стресс войны», в Чечне, я спросил там журналистку из Западной Европы:
- Ведь Ваш сын служит сейчас в Косово в миротворческих войсках «Кэй-фор», и он сейчас с оружием в руках?
- Да. Он там защищает общечеловеческую мораль, чтобы никого не убивали.
- Если в Вашего сына будет целиться, чтобы убить, вооруженный мальчишка -сербский или албанский, - что тогда должен сделать Ваш сын? Позволить убить себя или застрелить мальчишку, чтобы потом родить Вам внуков и правнуков?
Лицо журналистки покрылось красными пятнами:
- Вечно вы русские! - крикнула она. - Всегда вы так! У вас в мыслях только смерть и убийство!.. Я об этом не хочу говорить!..
Мне показалось, дай ей сейчас пистолет - она не только того мальчишку, но и меня застрелит. Жизнь ее сына, конечно, была ей дороже того, что она называла «общечеловеческой моралью».
Посмотрим на проблему «морали войны» с другой стороны. Никогда не забуду, как во время боев в селе Комсомольском прапорщик-контрактник прикрыл голову камуфляжной курткой и вбежал в горевший чеченский дом. Выскочил, держа ребенка. Другой рукой тащил его мать.
Вот еще случай. За нарушение пропускного режима в ноябре 1999 года я был задержан на КПП «Кавказ-1» и посажен в тюремную будку. Ночью ударил мороз. Заместитель командира дежурившего там курского ОМОНа привел в будку арестованных боевиков, так как только наше помещение отапливалось. Он боялся, что чеченцы простудятся.
Такие случаи на войне нередки.
Говоря о «морали войны», в частности на Северном Кавказе, надо помнить, как действовал там еще в XIX веке генерал Ермолов. Решительно, но беспощадно расправлялся он с воюющим противником. Но тем, кто был разгромлен в боях и сдался на милость победителям, гарантировалась жизнь и сохранность имущества. Более того, перешедшие на российскую сторону горские военачальники осыпались почестями и подарками. С невоевавшими горцами офицеры Ермолова обращались уважительно, поддерживали их экономически, защищали от бандитов.
Итак, «мораль войны», во-первых, - громить непримиримого про¬тивника, в каком бы ни был он обличии: и в боевом, и в виде «мирных» жителей, минирующих дороги, стреляющих из снайперских винтовок. Но очень важно, что, во-вторых, надо доказательно гарантировать защиту жизни и всяческое улучшение не только мирному населению, но и тем, кто прекратил боевые и диверсионные действия.

2. Конструктивное, деструктивное и аморальное совладание со смертельной опасностью.
Стрессовые изменения мышления особенно заметны при постоянной смертельной опасности и при стрессе выживания. Жизнь в экстремальных условиях активизирует мышление, поднимает его на новый уровень осознания действительности. Главное, что отличает человека в условиях постоянной опасности – это мобилизация рационального и интуитивного мышления. Одно усиливается другим, они сочетаются и как бы переплетаются.
Тот, кто сохранил жизнеспособность в суровых условиях жизни, обретает звериное чутье, распознавая врагов и опасности. Такой способности у человека может не быть в обычных спокойных условиях существования; в них она не нужна, не проявляется, не мобилизуется. Но при постоянной опасности обостряется внимание ко всему вдруг появившемуся, внезапно изменившемуся. Мышление напряжено и легко фокусируется на текущем моменте, потому что здесь и сейчас должна быть готовность спастись. На войне надо убить врага раньше, чем он убьёт меня. При стрессе долгой опасности интуитивное мышление, вспыхивая, освещает рациональные решения, продуманные во время напряженных бдений. Рациональное (дискурсивное) мышление начинает подпитываться мудростью мышления интуитивного.
Но бывает и так, что решение, как действовать в экстремальной ситуации, принимаемое с мобилизацией, с привлечением огромного объема информации, неосознаваемо хранящейся в памяти, соправождается уверенностью в своём праве творить зло, в необходимости (в полезности!) поведения, которое дико аморально с позиции обыденного бытия. Такое «совладание» со стрессом, несмотря на моральную гибель субъекта, нередко сохраняет ему душевное и телесное здоровье, а то и способствует финансовой и административной успешности.
Длительный стресс смертельной опасности может создавать и контрпродуктивную активизацию когнитивных функций, интеллекта. Это ведет к дезадаптации и мучительному дистрессу. Если не избавить человека, пораженного когнитивным дистрессом, от дальнейших экстремальных воздействий опасностями, то он может погибнуть не только из-за своих ошибочных, порочных действий, но и от психических и соматических болезней дистресса.
На «чеченских войнах» в условиях реальных боев мной изучались изменения сознания, ведущие к его трансформации. Мне помогали в этом офицеры-воспитатели и строевые командиры. Среди обследованных нами были субъекты как с продуктивными изменениями личности, полезные себе и другим, так и с контрпродуктивными (Китаев-Смык, 1996, 2001 и др.). Вот некоторые из них.

2.1. «Труженики войны». В реальных фронтовых условиях, когда смерть рядом, большинство солдат и офицеров превращаются в стойких воинов. Боевой стресс формирует у них конструктивное взаимодействие рационального и интуитивного мышления, способность к мгновенному обострению внимания. Особенно важна интенсификация у них волевых способностей. Интеллектуальные и волевые усилия «тружеников войны», то есть освоенные ими способы совладания со стрессом, направлены больше на выживание, чем на убийство врага. Ими руководит принцип: «От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся». У кого-то из них в последующей «мирной жизни» возможны посттравматические стрессовые расстройства (ПТСР). Однако, долгий боевой стресс может создавать фронтовую дезадаптацию.

Рис. 33. Солдаты-контрактники. Знали, зачем пошли служить на Северный Кавказ. Так и служили. (фото автора)

2.2. «Профессионалы боя» быстро привыкают к войне, как к опасной работе. При боевом стрессе мыслят и действуют, как в любой невоенной экстремальной ситуации. Кровь и смерть на войне воспринимаются ими напряженно, но лишь поначалу создавая стресс. Ощущение близости смерти становится будто бы представлением о строгом начальнике, требующем качественно выполнять «работу войны», то есть убийства врагов. Плохой работник будет наказан – убит врагом; то есть враг здесь как контролёр качественно выполненной твоей работы. Победа над врагом (убийство или пленение) доставляет им умеренную радость. Они помнят (как бы коллекционируют) свои победы и ошибки в боях. ПТСР у них маловероятны.

2.3. «Неистовые воины» - их рациональная отвага, интуитивное опознание друзей и врагов, стойкость, выносливость и интеллектуальная мощь ярко проявляются в критических боевых ситуациях. Их боевое усердие превращается в экстаз от близости своей возможной смерти. В остальное время они ничем не выделяются среди прочих солдат и офицеров, хотя всегда готовы к мгновенному включению «боевой неистовости».

2.4. «Искатели боя как праздника». Для них война – торжество, праздник, как кровавый пир. Убийство подобного себе рождает апофеоз своего «Я». Опасность срывает с тормозов их рациональное мышление и влечет к себе, потому что пробуждает интуитивную ясность ориентировки в бою, безошибочность действий, ликующую волю к победе. Хитрые, прозорливые, с пьяной сумасшедшинкой в глазах, выдающей чувственность их мышления, они предпочитают интуитивные решения рассудочным. В последующей «мирной жизни» у них возможны ПТСР со злобной необузданной неадекватной агрессивностью.

2.5. «Победители страха» постоянно борются с мыслями о своей гибели. Склонны продумывать и создавать смертельно опасные испытания своего мужества. Как ни странно, но такие люди мало подвержены ПТСР в последующей «мирной жизни»

***
Помимо вышеперечисленных, на войне встречаются личности, у которых аморальность войны пробуждает порочные, аморальные формы совладания со своим боевым стрессом. Переживаемый ими стресс из-за обилия крови и смерти поднимает со дна их души стремление к непозволительным (как бы защитным) поступкам. Они неудержимо размышляют о том, как преступить границы дозволенного законом и моралью - таково их совладающее с боевым стрессом мышление и поведение. Кратко опишу некоторых из них.
2.6. «Героические убийцы». Риск войны притягивает их как игра, где на кон ставится жизнь. Не осознавая того, они в душе борются с собою, желая выжить, убивают врага. Они проигрывают чужие - и нередко свои - жизни, утверждая свое победное достоинство. Пронизывающий их страх сладостно распят страстной смелостью надежды на непобедимость их боевых умений и военной расчетливости, интуиции, опережающей выстрел, удар, военную операцию и хитрость врага. Реализуется принцип – «Всё для победы, спасающей меня!». Мысли о своей возможной смерти они глушат, нейтрализуя их жестокостью в бою и к побежденным после боя, а то и наркотиками, алкоголем, сексом, как триумфом плоти.
2.7. «Мародеры-грабители». Когда они осознают, сколько имущества теряют многие люди во время войны, то у них где-то в подсознании возникает стремление сохранить хоть что-то… и себе присвоить, «сохраняя». Так рождаются обдуманные и спонтанные мародерства (с франц. maraudeur - буквально «грабитель трупов») и военные грабежи. Но это еще не всё. Каким образом потенциальный мародер убивает владельца приглянувшейся ценности и потом грабит убитого? В мародере-убийце живет не вполне осознанная мысль: «Ведь владельца ценности убьют и ограбят другие. Так лучше это сделаю я, чтобы не пропали понравившиеся мне вещи, сокровища, деньги». Некоторые мародёры могут быть жертвой нищенского детства; они видели изнурительный труд родителей и потому знают тяжкую цену вещей.
2.8. «Барышники войны» – порочные жертвы военного стресса. Вид смерти, опасностей, разрушений пробуждают у всех людей естественное чувство горя. Но у «барышников войны» оно вытесняется альтернативной радостью возможного, почти бесконтрольного захвата и перепродажи военного имущества, трофеев, военных секретов. Радость получения барыша, вытесняя страх перед смертью на войне, убирает стыд и, более того, дарит «барышнику войны» подлое оправдание: «Я обеспечиваю благополучное будущее своей семье». Это моральное уродство может не проявляться, пока нет смертельного риска и военного стресса.
***
Рассмотренные выше формы развития личности в экстремальных условиях существования, конечно же, могут проявляться не только при «стрессе войны», но и при «стрессе жизни» в трудное мирное время. И это тоже формы совладающего поведения, либо - защищающего людей, либо - губящего их.
Конструктивное совладающее поведение предотвращает возникновение ПТСР. Возникновение впоследствии, после завершения латентного периода, ПТСР – результат деструктивного совладания с боевым стрессом.

3. Сексуальность, разбуженная смертью
Примечание: опубликовано в журнале «Вопросы психологии экстремальных ситуаций» № 2, 2015, с. 2-10.
Сексуальности при «стрессе жизни» посвящено немало фундаментальных исследований (Зинченко Ю. П. Клиническая психология сексуальности человека в контексте культурно-исторического подхода. - М.: Проспект, 2003.). Зигмунд Фрейд видел в сочетаниях и противостоянии либидо сексуалис и либидо мортис главные начала всех желаний, мыслей и действий человека. Здесь обратим внимание на некоторые девиации сексуальности при смертельной опасности на войне.
3.1. Сексуальность боев. На войне, в боевой обстановке повышается сексуальная окраска поведения бойцов, в частности, путем чрезмерного употребления ненормативной (матерщинной) лексики, скабрезного ёрничества, похабных частушек и анекдотов. Они способствуют психологической адаптации к тяжелой боевой обстановке, потому что стимулируют выброс в кровь мужских половых гормонов – андрогенов. Андрогены участвуют в возникновении боевой активности, снижают подверженность страху.
Боевая активность подчас усиливает активность сексуальную. Напротив, пассивное состояние войск в обороне, при отступлении, при расположении на обстреливаемых блокпостах, а также при долгом перемещении в мотоколоннах по дорогам с минной опасностью, могут приводить военнослужащих к временной сексуальной импотенции (возникают «импотенты войны») или к неожиданным вспышкам извращенной сексуальности у тех, кому она не была свойственна в мирной жизни.
Тех, кто не может сдержать в военных условиях свои сексуальные действия, называют «гиперсексуалами войны» (Китаев-Смык, 2001 и др.). Но в нашем христианском мире об этом не принято говорить, тем более писать. Однако, стремление, жажда насиловать женщину, оказавшуюся рядом, возникают как взрыв, может быть около её убитого мужчины. Действия «боевого насильника» расчетливы, то есть, осознаваемы, но не контролируемы здравым смыслом. Их аморальная маниакальность ускользает из-под контроля его сознания. «Мания» боевой гиперсексуальности, как и «мания» выжить любой ценой (страх или отвага), - можно сказать, обычное состояние многих в кровопролитных боях.
На всех войнах обилие Смерти и трупов нередко пробуждает в подсознании (засознании, досознании и др.) у многих бойцов страсть к возобновлению Жизней: - неодолимое стремление продлив свой род в детях, зачав их в женщине, которую воин-победитель делает «своей», насилуя её.
Эти гиперсексуальные взрывные влечения: зооантропологический феномен воз-никший на заре биологической эволюции, чтобы вместо погибших особей, индивидов незамедлительно воссоздавалось новое поколение. При этом насилуемые победителями женщины убитых вра¬гов «присваиваются» и символически делаются женами победителей, матерями их будущих детей.
В реальной боевой обстановке это проявляется во взрывах сексуальной страсти при упоении победой. Боевое торжество - сексуально. Хорошо зная об этом, древние полководцы в случае затянувшейся осады вражеского города нередко обещали своим воинам право насиловать, «владеть» женами и дочерьми врагов после победы над ними. При этом превозносились сексуальные прелести чужих женщин. И сексуальный порыв, окрыляя боевую доблесть наступавших, устремлял их к победе. Однако, мы полагаем, что массовое изнасилование с гибелью женщин (читайте об этом ниже) – иное явление, чем индивидуальная гиперсексуальность.
Неожиданные вспышки извра¬щенной сексуальности и садомазохизм у тех, кому они не были свойственны в мирной жизни, могут принимать дикие, извращенные формы как «разрядка» накала в бою. Одни, пристрастившись к сексуальному садизму, становятся моральными уродами и преступниками. Другие, не в силах ни забыть о своем сексуальном зверстве, ни излить душу кому -нибудь, заболевают «посттравматическим стрессом». Лечение возможно, желательно и часто успешно.
Как компенсировать (излечивать?) гипер- и гипосексуальность в боях? В армиях некоторых стран есть «передвижные публичные дома», у офицеров нередко имеются «полевые походные жёны». Некоторые военные подразделения, сформированные из женщин, использовались для «сексуальной разрядки». Для нейтрализации андрогенов у солдат применяются специальные фармакологические препараты, однако, они уменьшают агрессивность в боях с врагами.
К вернувшимся с войны «гипосексуалам» жены и подруги должны относиться с терпеливой нежностью. Ни в коем случае не насмехаясь над их временной сексуальной несостоятельностью, не требуя от них «боевого секса» и не подозревая их в том, что они будто бы «израсходовались на фронтовых подруг». Сексуальная потенция у ветеранов всегда восстанавливается, если их не смущать и не усиливать их невротичность. Помощь врачей-сексологов может оказаться для них полезной.
3.2. Сексуальные мифы войны. Слух о вражеском снайпере, что бьет без промаха, создаёт парализующую тревожность. Образ неосязаемого снайпера иногда вырывался у солдат из подсознания, приобретая таинственность. Слухи превращались в легенды - например, о литовских снайпершах в белых колготках во время «чеченских войн» в конце ХХ века.
А вот еще одна легенда. В телерепортажах из Чечни многие видели пойманную снайпершу: крупную девушку-блондинку со сму¬щенно-блудливой улыбкой, неуклюжую в ватных солдатских штанах. Нанявшись к боевикам, она стреляла в наших. В разных войсковых час¬тях солдаты, говоря о чеченских снайперах, вспоминали эту передачу и рассказывали, что будто бы, в конце концов, одну ногу той снайперши привязали к одному БТРу, другую - к другому. И БТРы разъехались по своим делам.
И в этой легенде, и в слухах о «Белых колготках» есть сексуальный оттенок. Но он не из-за солдатской грубости - секс, даже упоминание о нем, являются мощным противоядием против страха и стресса.
Случалось, «бестелесные» чеченские снайперы обретали голос. У них были японские карманные радиостанции, с помощью которых чеченские команди¬ры наводили своих снайперов на цель. Настроившись на нашу радиоволну, че¬ченцы переругивались с российскими военными радистами, расспраши¬вали их, рассказывали о себе.
Мне случилось быть свидетелем такого радиознакомства. В январе 2000-го года во время боев в Аргунском ущелье меня пустили переноче¬вать в солдатскую палатку. Там в углу, у постоянно включенной рации дежурил радист (см. рис. 19.). Слышались треск, переговоры, команды. Вдруг в палатке все солдаты замолкли. Один из них мне шепнул:
- Слушай, слушай!
Сквозь треск слышу матерную ругань, обращенную к женщине:
- Ты, такая-растакая...
В ответ нежный женский говорок:
- Не бойтесь, мальчики... на Рождество я вам яйца не буду отстрели¬вать... В коленки буду целить. Расшибу - домой живыми уедете...
3.3. Фронтовая любовь. Многие художественные произведения посвящены фронтовой любви. (см. рис. 34, 35). Естественно, она может вспыхивать из-за (1) временного одиночества, вследствие фактической отмены в боях устоев и норм мирного времени. Но и ряд других психологических процессов, обусловленных боевым стрессом, могут пробуждать в душах мужчины и женщины сильное, прекрасное и всегда незабываемое чувство. Оно не раз описывалось в художественных произведениях и в мемуарах фронтовиков. Возникновению фронтовой романтической любви может способствовать (2) благодарная радость, вспыхнувшая при случайном сексе после долгого вынужденного воздержания; (3) отчаяние в ожидании кажущейся неминуемой смерти и желание (страсть!) хоть немного успеть испытать счастье любви; (4) разлука с неизмеримо далёкой, «прошлой» жизнью и встреча вдруг с близкой душой, ставшей родной и любимой. Возникновению фронтовой любви могут способствовать зооантропологические феномены: (5) «породнение на крови»: не вполне осозноваемое представление о том, что «и ты и я одинаково близки к гибели, вместе прольём кровь». Ведь ракеты и бомбы там падают на всех; и (6) стрессовое гиперсексуальное побуждение к овладению женским телом, когда где-то в подсознании вызревает желание продолжить свою жизнь в потомстве, несмотря на обилие смерти вокруг (подробнее об этом - выше).
Рис. 34. У немецкого офицера, персонажа фильма «Сталинград» (режиссер Ф. Бондарчук), во время кровопролитных боёв возникла страстная любовь к русской девушке.
Рис. 35. У русской девушки (персонаж фильма «Сталинград») ненависть к немецкому офицеру переросла в любовь.

На второй «чеченской войне» мне запомнился вот какой случай. Артисты, приехавшие туда с концертом, и бойцы, перед которыми они выступали, оказались под миномётным обстрелом боевиков-сепаратистов. В момент опасности певицу буквально столкнул в окоп зритель-офицер, тем, возможно, спас ее жизнь. И вот, когда бригада артистов уехала, певица почувствовала, что любит своего спасителя. Вскоре она вновь намеренно оказалась с концертом в войсковой части, где он служил. Оказалось, что и его охватила любовь, возникшая при смертельной угрозе. Много раз она приезжала с концертом в его полк, сражавшийся в Чечне. Его сослуживцы относились к их чувству с уважением и пониманием.
3.4. «Белоснежка и семь гномов». В опасных, трудных условиях, требующих относительно изолированного существования группы мужчин иногда возникает своеобразный «полиандрический брак» - сексуальное сожительство нескольких мужчин с одной женщиной. Это случалось у потаённо живших в лесной чаще разбойников, у ушедших на долгий промысел охотников.
Полиандрический брак описан историками и этно-антропологами. В.Я. Пропп посвятил этому явлению главу в своей книге: «Исторические корни волшебной сказки» (Пропп, 2007). В сказаниях, легендах разных народов есть, например, такие сюжеты: «Семь царевичей идут в рощу <…> Они встречают необыкновенной красоты девушку <…> Послушай, что мы тебе скажем. Нас семеро братьев-царевичей, и у нас до сих пор не было жён. Будь нашей супругой! Девушка та согласилась, и они стали жить вместе» (там же С. 100). Пропп цитирует русские народные сказки, в которых описано сожительство «сестрицы» с «братьями-разбойниками» в потаённом («большом», «красивом», «мужском» и т.п.) доме. «Братьями» могли быть, жившие в опасных горах рудокопы. Вспомним сказку о «Белоснежке и семи гномах».
По мнению Владимира Проппа, полиандрический брак в сказках многих народов мира – это отражение раннего промыслово-охотничьего образа жизни в доземледельческом периоде. Как показано в сказках, сестрицей-наложницей в «Мужском доме» могла быть не всякая женщина. Во-первых, она должна быть способна переносить трудности и опасности охотничьего (разбойничьего и т.п.) быта. Во-вторых, способной дарить любовь и не вызывать ревность сразу у многих мужчин. Если согласиться с тем, что бывают разные ипостаси женщины: женщина-мать, женщина-девочка, женщина-жрица, то «сестрица» в «мужском доме» - женщина-гетера. Она обладательница особого характера, своеобразного взгляда на мир и на мужчин, у нее выдающаяся телесная энергетика.
«При образованном положении, как юноши, так и некоторые девушки имели каждый в своей жизни последовательно два брака. Один – вольный в «большом доме» брак временный и групповой, другой – после возвращения домой, брак постоянный и регламентированный брак, из которого создаётся семья» (там же С. 107). Уходя из «Мужского дома» женщина преображается, просыпается или даже воскресает. Вспомним «Сказку о спящей царевне и семи богатырях» А.С. Пушкина. «Пребывающие в доме мыслились пребывающими в царстве смерти» (там же С. 106), или в условиях смертельной опасности, позволяющей полиандрический секс, вынуждающей к нему.
Такое полиандрическое сексуальное сожительство может быть и на войне: в партизанских отрядах; там общая любимица-женщина – кухарка и прачка в долго несменяемом воинском подразделении при продолжительных позиционных боях. Эта тема одновременно и трагична, и романтична; она достойна подробного изучения. Здесь мы приведём два четверостишья из стихотворения Константина Симонова – «Лирическое», написанного в боевой обстановке и опубликованного в дивизионной газете «За нашу победу» 20 июня 1942 г.

Она возлюбленных чужих
Здесь пожалела, как умела,
В недобрый час согрела их
Теплом неласкового тела

А им, которым в бой пора,
И до любви дожить едва ли,
Всё легче помнить, что вчера
Хоть чьи-то руки обнимали.

В качестве примера данного феномена, можно вспомнить небольшой фрагмент романа В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба». Описанные в нём в художественной форме события происходят во время боёв в 1942-1943 гг. в Сталинграде. Полуразрушенный дом стойко обороняют от фашистов пятеро солдат. Дом почти изолирован от наших войск, от нашего командования. Между ними складываются иерархические, строго поддерживаемые, но всё же «братские» отношения. Среди них есть девушка-радистка, но ее рация не работает – разбита. Автор крайне деликатно, почти намёками, описывает ее сексуальные контакты со всеми пятью бойцами. Изолированный, стратегически чрезвычайно важный дом очень напоминает описанный В.С. Проппом «Мужской дом», «Большой дом» и др. Как в народных волшебных сказках, девушка («сестрица») общается со всеми солдатами («братьями») и потом влюбляется в младшего из них. Автор великодушно «спасает» их двоих; в итоге они выбираются из осаждённого дома. Оставшиеся в нём солдаты («братья») погибают (см. рис. 36).

Рис. 36. Радистка Катя, персонаж фильма «Сталинград» (основой для сценария которого послужили главы из романа «Жизнь и судьба» В. Гроссмана) , с одним из пяти сражавшихся рядом с нею бойцов.

Этот сюжет, занимающий около двадцати страниц в более, чем шестисот страничном романе, заимствован сценаристами фильма «Сталинград» (Бондарчук. 2013). В нём взаимодействие военных в доме, ставшим для них «домом смерти» (и это тоже напоминает волшебные сказки), с девушкой Катей, по сути наложницей, - стержневая линия сюжета. Ей противопоставлена параллельная сексуальная тема - «Фронтовая любовь» немецкого офицера к ещё одной русской девушке, оказавшейся в зоне боёв; в фильме эта пара погибает.
Полиандрическое сексуальное общение солдат в преддверии смертельных боёв в Афганистане в конце ХХ века включено, как убедительный сюжетный фрагмент, и в более ранний фильм Фёдора Бондарчука – «Девятая рота».
Подобные сексуальные эксцессы, пробуждённые, надо сказать, опасностью, близостью смерти достойны глубокого психологического изучения. Хорошо, что они не часты в нашей жизни.
3.5. Женщина на войне. Амазонки – профессиональные воительницы, - пожертвовавшие своей левой грудью, чтобы было удобнее стрелять из лука, - вероятно, уникальное явление. Позднее в обозах многих армий присутствовали женщины-маркитантки. «Они выполняли тройную функцию – снабжение войск продовольствием, иногда – уход за ранеными и почти всегда – «жриц любви»» (Сенявская 1999. С. 160).
Генерал П.Н. Краснов писал в своей книге «Душа армии. Очерки по военной психологии»: «Женщина на фронте вызывает зависть, ревность кругом, а у своих близких усиленный страх не только за себя, ибо при ней и ценность своей жизни стала дороже, но и за нее» (Краснов, 1927.).
Сейчас публикуются достоверные сведения о неимоверных бедах и трудностях женщин, принимавших участие в Великой Отечественной войне. Фронтовик Л.Н. Рабичев вспоминает: «Понимал я, как трудно было существовать этим восемнадцатилетним девочкам на фронте в условиях полного отсутствия гигиены, в одежде, не приспособленной к боевым действиям, в чулках, которые рвались, то сползали, в кирзовых сапогах, которые то промокали, то натирали ноги, в юбках, которые мешали бегать и у одних были слишком длинные, а у других слишком короткие, когда никто не считался с тем, что существуют месячные, когда никто из солдат и офицеров прохода не давал, а были среди них не только влюблённые мальчики, но и изощрённые садисты.
Как упорно они в первые месяцы отстаивали своё женское достоинство, - писал Рабичев, - а потом влюблялись то в солдатика, то в лейтенантика, а старший по чину подлец офицер начинал этого солдатика изводить, и в конце концов приходилось этой девочке лежать под этим подлецом, который её в лучшем случае бросал, а в худшем публично издевался, а бывало и бил. Как потом она шла по рукам, и не могла уже остановиться, и приучалась запивать своими ста граммами водки свою вынужденную искалеченную молодость…
Были исключения. Были выходы. Самый лучший – стать ППЖ, полевой женой генерала, похуже – полковника (генерал отнимет)>…<А несколько ППЖ упорно изменяли своим любовникам-генералам с зелёными солдатиками. И вот по приказу командующего армии моему взводу, - вспоминает Рабичев, - придаётся новый телефонный узел – шесть проштрафившихся на поприще любви телефонисток, шесть ППЖ, изменивших своим генералам: начальнику политотдела армии, начальнику штаба, командующим двух корпусов, главному интенданту и еще не помню каким военачальникам» (Рабичев, 2010, с.153-154).
Академик Е.С. Сенявская, изучавшая проблему «Женщина на войне – феномен ХХ века», говорит следующее: «Наше сознание спокойно воспринимает женщину – телефонистку, радистку, связистку; врача или медсестру; повара или пекаря; шофёра и регулировщицу, то есть профессии, не связанные с необходимостью убивать. Но женщина – лётчик, снайпер, стрелок, автоматчик, зенитчица, танкист и кавалерист, матрос и десантница, - это уже нечто иное». (Сенявская, 1999. С. 160). Наверное, не следует слепо придерживаться мнения, что женщине не пристало убивать, что она должна лишь давать жизни и воспитание новым поколениям. Женская жестокость, если она уж есть, - самая страшная. Например, об этом есть свидетельство бывших заключённых женского концентрационного лагеря Равенсбрюк (Ravensbrück) на территории Германии, близ г. Фюрстенберг. В 1939-1945гг через лагерь прошло 132 тыс. женщин-узниц и несколько сотен детей из 23 стран Европы. 93 тыс. человек было уничтожено. Штат лагеря насчитывал более 150 охранниц СС, многие из них отличались особой жестокостью и даже садистскими наклонностями. Надо полагать, женская жестокость возникла в ходе биологической эволюции (зооантропологически) как способность в критических, безвыходно смертельных ситуациях, вопреки всем опасностям, спасать своё потомство, противопоставляя более сильным врагам свою отчаянную злость.
Проанализировав множество документов и свидетельств очевидцев, Сенявская делает вывод: «Итак, среди женщин, участвующих в войне, можно выделить три основных категории в зависимости от причин их участия в боевых действиях. Первой руководят факторы духовного порядка — патриотизм, романтизм, определенные идеалы. Ее поведение, как правило, вынуж¬денное, обусловленное конкретной ситуацией: вражеским вторжением, необходимостью защитить свой дом и близких, желанием помочь своей стране. Вторую категорию можно назвать феноменом «мамаши Кураж»: это те, кто стремится воспользоваться случаем, заработать на несчастье других, живущие по принципу «война всё спишет». При этом их мер¬кантильность может принимать как вполне безобидные, так и весьма циничные формы. Наконец, третья категория представляет собой явную психическую патологию. Однако, в любом случае женщина становится жертвой войны, которая ломает и калечит ее судьбу, жизнь, душу. Чего стоит один только посттравматический синдром, которому женщины подвержены сильнее мужчин!» (там же, С. 169-170).
Сенявская завершает анализ проблемы категорическим заявлением: «Война – дело мужское. А «женщина на войне» – жертва неразумной мужской политики» (там же, с.170). С этим можно только соглашаться. Грейг О.О. подтверждает этот вывод (Грейг О.О. Походно-полевые жёны. М.: Изд-во Пресском, 2005 и др.).
Могут возразить, - в Израиле, например, девушки обязаны проходить воинскую службу. Однако, там, как правило, женщины служат связистками, радистками, в учебных и аналитических военных центрах. Много женщин – военных психологов. В боевых частях ЦАХАЛа женщин относительно немного. В пехоте и артиллерийских войсках можно встретить представительниц прекрасного пола - однако, опять же на должностях, не требующих истинно мужских качеств.
3.6. «Победное» массовое сексуальное насилие. Война – это обязанность убивать. Она раскрепощает таящееся у многих право на убийство. Страсть к победе над врагом мобилизуется для продления своей собственной жизни. И вместе с тем, как указывалось выше, убийство врага может пробуждать страсть сексуальной победы над женщиной. В боевой обстановке победа над женским телом, принадлежавшем раньше врагу, может совмещаться с представлением о победе над врагом. А это создаёт не вполне контролируемое разумом право на убийство изнасилованной иноплеменной женщины, тем более, что это избавляет насильника от свидетельницы преступления. В больших войнах убийство изнасилованных женщин (как сакральных жертв) может стать массовым. В мiре христианской морали об этом не приято писать, говорить. Однако, обратимся к воспоминаниям фронтовика, участника Великой Отечественной войны Л.Н. Рабичева. В своей, недавно опубликованной, книге он пишет: «Это было, когда войска наши в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армии городов гражданское население. На повозках и машинах, пешком – старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно, по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад.
Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, - вспоминает Рабичев, - чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.
Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами.
Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует, нет, скорее регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали…До горизонта между гор тряпья, перевёрнутых повозок трупы женщин, стариков, детей» (Рабичев, 2009, с. 193-195).
Цитируемый автор воспоминаний пытается понять, проанализировать: почему становилось возможным массовое сексуальное насилие. «Нет, не круговая порука и вовсе не месть проклятым оккупантам этот адский смертельный групповой секс. Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы» (Рабичев, 2009, с. 194).
Это так, но какие глубинные психологические механизмы лежат в основе массового изнасилования женщин армией победителей в побеждаемой стране? Страх!
Во-первых, страх перед собственной пока ещё не случившейся смертью. Победа – близка, есть право на радость, но «посттравматический ужас» терзает душу. А рядом есть возможность сексуальной победы над по-домашнему нежным телом женщины, принадлежавшей врагу. Стрессовая защитная активность солдат реализуется в виде сексуальной активности.
Во-вторых, побуждать сексуальное насилие может ещё и таящийся в глубинах подсознания (засознания, надсознания и т.п.) страх перед гибелью своего рода (своего фенотипа). Чудится, что череда потомков, уносящаяся в бесконечное будущее якобы должна быть зачата здесь и сейчас сексуальным актом, ознаменованным счастьем оргазма, оправдывающим насилие (об этом – подробнее написано выше). Однако, тут же в подсознании (досознании и т.п.) неосознанно возникает альтернативный концепт: у вражеской женщины может родиться зачатый тобой твой ненавистный враг – она должна быть убита.
Но почему же стало возможным массовое убийство изнасилованных? Близость конца войны обостряет страх смерти и мстительность к врагу. Его женщина сладкая, но чуждая может ощущаться как олицетворение, как тело близкого, ещё живого врага. Месть ему, неконтролируемая разумом, оправдывает жестокость и безжалостность к его женщине. Страхом, пробудившим стрессовую активность в виде гиперсексуальной активности (не контролируемого взрыва похоти) вытесняется осознанием моральных норм, безоговорочно регулирующих отношение к женщине в обыденной жизни.
Надо заметить, что жестокость слишком часто сочетается с гиперсексуальностью. Даже может возникать замкнутый круг с переходом жестокости в сексуальную похоть, а она иногда требует вслед за собой победную жестокость. В отдельных случаях и похоть, и жестокость активизируются в извращённых формах. Массовый, беззастенчивый секс близок к жестоким безумствам толпы.
Только безоговорочная и очевидная жесткость наказания: страх перед расстрелом по решению трибунала, может прекратить, предотвратить сексуальные бесчинства. Ужас своей очевидной смерти должен превысить, подавить эффект подсознательных «страхов» (описанных выше), порождающих страсть сексуальной победны над беззащитными жёнами врагов. Вот, что пишет Рабичев: «В марте 1945 года 31-я армия была переброшена на 1-й Украинский фронт, на Данцигское направление. На второй день по приказу маршала Конева перед строем было расстреляно сорок советских солдат и офицеров и ни одного случая изнасилования и убийства мирного населения в Силезии не было. Почему этого же не сделал маршал Черняховский в Пруссии?» (Рабичев, 2009, с. 201-202).
Описанные выше события нередко бывают «обыденностью» войн. Однако, сексуальная жестокость никак, никогда не может быть полностью понята, осознана людьми не испытавшими её. Нет смысла писать, рассказывать о ней тем, кто не способен её понять и принять. Из-за этого почти нет достоверных и полных свидетельских описаний «сексуальных зверств войны». И потому трудно представить какие катастрофические последствия оставались в душах (в психике) участников и свидетелей описанных выше событий. И то, что Л.Н. Рабичев спустя 74 года описал всё то, что он видел в Пруссии, свидетельствует о душевной травме, боль которой он терпел эти годы. «Это не игра, - пишет он, - и не самоутверждение, это совсем из других измерений, это покаяние. Как заноза сидит это внутри не только меня, а всего моего поколения» (там же, с. 201).
Что может предотвращать массовую сексуальную преступность? Анализ такой проблемы сложен и длинен. Коротко можно сказать: стремление насиловать и убивать скрыто под тонкими покровами морали и нравственности. Для предотвращения этой преступности необходимы: жёсткость закона, всеобщее целенаправленное воспитание чести и порядочности, создание на протяжении нескольких поколений культа достоинства, верности и доброжелательности.
4. Ментальная трансформация при долгом смертоносном стрессе.

Мной проводились психологические исследования длительного стресса на обеих «чеченских войнах», в частности, мне приходилось изучать участников боев по обе стороны линии фронта. Ниже в виде эссе отражены некоторые общие закономерости боевого стресса (подробнее см. (Китаев-Смык, 2001, с. 22-30)).
4.1. Побуждения к минному террору. Что вовлекало жителей Чечни в «минную войну»? (см. также рис. 37, 38). Чеченцы – и мирные жители, и боевики – на этот вопрос отвечали мне примерно так:
Во-первых, во время «зачисток» сел и спецопераций нас убивают российские солдаты. Нам надо защищаться. Но не у всех у нас есть оружие. Вот мы и делаем мины-фугасы - оружие простое и надежное.
Вторая причина - нет работы. Соответственно, нет денег, чтобы кормить семью. А за подрывы танков, машин, БТРов тайные «заказчики» платят хоть какую-то «зарплату». Хорошие деньги регулярно платят только в исламских ваххабитских отрядах (джамаятах). Разумеется, автор этих строк не уточнял, кто платит. Вопрос этот глупый и опасный.
Опрашивая, наблюдая и используя методы глубинной психологии, можно выявить, помимо этих двух, и другие психологические обстоятельства, ведущие чеченцев по дороге минной войны. А именно:
Третья причина - пожалуй, то, что они очень любят мастерить, возиться с механизмами. Сделать что-то новое – хотя бы фугас – своими руками им приятно. Благо подручных материалов (снарядов, бомб) для изготовления взрывных устройств российская армия оставляла в Чечне немало. На много лет хватит.
Четвертое – то, что чеченцы всегда заряжены мужеством воинов и азартом охотников. Быть воином – почетнее. Если бы боевики просто взрывали российские мотоколонны, то психологически уподоблялись бы охотникам, ловящим добычу в капканы. Но «заказчики» оплачивают минный террор лишь при документальном подтверждении: когда, где и кто был подорван фугасом. Для этого отряды чеченцев «вооружены» портативными телевизионными камерами. Оплата происходит после предъявления кассеты, отснятой во время подрыва российских военных. Видеокамера будто стреляет в жертву.
Но быть «будто» воином – не приемлет душа чеченца. Потому боевики стреляют еще и из всех видов стрелкового оружия в российских военных после их подрыва.
Убийство врагов возвышает воинов. Чеченцам нравится фиксировать на видеокамеру свои воинские подвиги. Хочется чувствовать себя в бою не затерянным в кустах у дороги бойцом, а телевизионным героем, которым через несколько дней будут восторгаться тысячи телезрителей.
Перед взрывом на дороге, перед расстрелом оставшихся в живых боевики планируют не только успешность боя. Они «организуют» съемочное пространство. Для них сражение становится художественным процессом с режиссурой съемок смерти «вживую». Подрывник «цивилизуется». Он уже не простой террорист, а «стрингер» (наемный теле- или кинооператор). Он и режиссер, у которого не все «актеры» знают, что их роли – это их судьба, судьба смертников.
Любительские документальные фильмы чеченских боевиков пользовались спросом у многих арабских, да и у западных СМИ. При просмотре этих фильмов гнетущий осадок обыденной жизни городского обывателя, как наждаком, счищает с души.
За время первой и второй «чеченских войн» горцы познали сладость мировой известности. Кто раньше знал о Чечне? Теперь все знают! Это ли не повод для национальной гордости?
4.2. Грохот торжества.
Пятым психологическим обстоятельством, влекущим к участию в минной войне, может быть то, что звук громкого взрыва особым образом влияет на людей. Звуковой «удар» – это одно из немногих физических воздействий, пробуждающих ужас перед обвалом, лавиной, ревущим потоком. Возникает желание бежать, спасаться, обессилев замереть, пережидая гремящую опасность.
Но если грохот тебе подчинен, и ты сам «громовержец» и уверен в том, что гром для тебя не опасен, то врожденный страх превращается в экстаз ликования.
Объяснить психологический механизм этого превращения эмоций, позволяет взгляд в прошлое. Почему музыка «Биттлз» так быстро была воспринята молодежью почти всех народов мира? Потому, что помимо музыкальных и смысловых достоинств, ее отличало еще две особенности:
– очень громкое звучание,
– ритмичные звуковые «удары».
Теперь это массово использует шоу-бизнес. И в современных кино-залах применяют очень мощный стереозвук, чтобы пробудить у зрителей испуг, сразу же сменяемый радостью. Нередко на таком сеансе текут слезы по смеющимся лицам.
Откуда эта радость? Если опасность миновала – всегда радостно. Если гром предвещает опасность не для тебя, а для кинофантома на киноэкране, если в бою на киноэкране взрывается враг, а не ты, то твой страх, едва начавшись или даже не успев начаться, как бы отменяется твоим подсознанием, так как нет реальной опасности, хотя грохот предупреждает о ней. Сигнал о страшном становится вестником победы, дарящим радость избавления от опасности.
Такое переживание приятно и может вызвать пристрастие. Потому, что ритмичные удары рок-музыки – это череда отмененных испугов, замещенных «кайфом». Его хочется повторять. Что-то подобное ощущают и террористы-подрывники, повторяя свои громкие акции.
Однажды спросил меня боевик-чеченец:
- Ты, психолог, скажи, почему, когда я слышу взрыв фугаса, который я заложил, и вижу, как огнем корежит БТР, почему у меня тогда слезы текут, почему трясут меня рыдания?
- Может быть, ты жалеешь убитых?
- Нет! Я радуюсь и плачу, - ответил он мне.
После таких «крокодиловых слез» (продуктов переворота-инверсии эмоций) может возникнуть жажда снова и снова слышать взрывы в кинозале или в реальной минной войне.
4.3. Радости подрывника. Итак, у опытного, ловкого террориста-минера, возникает психологический феномен «упятеренной радости»:
- радость мщения;
- радость-удовольствие от мастерски выполненной и хорошо оплаченной работы;
- радость-гордость «киногероя»;
- радостное ощущение себя «человеком мира»;
- радость отмененного страха перед громом, превратившимся в грохот праздничного салюта.
Благодаря такой «комплексной радости» у минных террористов преобладает накал энергичной агрессивности. Этот психологический феномен присущ не только минерам Чечни. Он в ряду психологических причин минного террора, до сих пор имеющего место в мире. Жаль, что эта грань психологии подрывников не учитывается и не используется в контртеррористических мероприятиях.
Рис. 37. Чеченские боевики после боя; г. Грозный, 1995 г. (фото автора).
4.4. Гибель на войне. Что на войне главное? Не победа, и не поражение. На войне главное - смерть! Вспомним военные лозунги: «Победа или смерть!», «Лучше смерть стоя, чем жизнь на коленях!»
Смерть - главная героиня войны, главное пугало войны. А для иных смерть - приводной ремень героизма. Героизма как лучшей, приятнейшей для всех человеческой самореализации. Формой смерти определяется та или иная форма-фаза войны. Психологических особенностей у войны с применением мин две. Первая в том, что смерть спрятана и неподвижна. Она как бы живой погребена в землю. Смерть там спит. Вторая психологическая особенность в том, что «минную смерть» может и должен разбудить сам обреченный на гибель. Он должен наступить, наехать на фугас, на мину, оказаться рядом с нею. И тогда она взорвется, или ее взорвут часовым ли механизмом, или радиоволной. Смерть проснется. Обреченный сделает ее своею. Подвижностью, боевой неугомонностью гибнущий приближает и обретает свою смерть на минной войне. Под сидящего, стоящего мину не подложишь. Для неподвижного солдата на войне подвижной должна быть сама смерть: пуля, ракета, летящий осколок снаряда, бомбы.
Рис. 38. Чеченское село Сержень-Юрт; мальчишек в Чечне никогда не наказывают, чтобы «не выбить» из них смелость; на заднем плане руководитель отряда боевиков (бывший бригадир тракторной бригады). Только что кончился артиллерийский обстрел – на кирпичной стене видны выбоены от осколков.
4.5. Разный «минный стресс». Психологические исследования, проведенные нами на чеченской войн, свидетельствуют о том, что «минный стресс», возникающий во время езды по минированной дороге, не похож на другие формы военного стресса. Если, например, под прицелом снайперов противника стресс делает большинство солдат и офицеров угнетенными, пассивно озлобленными, либо пассивно беспечными, то минный стресс, напротив, возбуждает, воодушевляет почти всех движущихся на броне, - можно сказать, улучшает настроение. И это несмотря на погибших, изувеченных взрывами мин на дорогах Чечни.
Исследования показали, что при поездках по Чечне у российских военных формируется своеобразный «минный синдром», состоящий из нескольких психологических комплексов. Их удается обнаружить лишь методами глубинной психологии. Эти комплексы создают настроение, влияют на поведение, формируют поступки, участвуют в организации боеспособности экипажей бронемашин.
4.6. Скорость - оргазм души. Первый психологический комплекс минного синдрома - радостное переживание скорости в пути. Наверно, каждый ощущал это в детстве. Наслаждение - быстро мчаться, проглатывая взглядом всё новое и новое, несущееся навстречу и быстро уходящее мимо, в прошлое. Скорость рождает радость, экстаз. Но есть боязнь взрыва мины в пути. Этот страх инвертируется (переворачивается), превращаясь в приятное ощущение; оно поглощается экстазом скорости. Более того, чувства людей на ревущей броне БТРов, танков становятся чем-то похожим на сексуальный оргазм. Быстро мчаться, плавно качаясь, с каждым метром продлевая свою жизнь. С каждой новой минутой ты ощущаешь себя зачатым заново. Ты сам, проезжая на броне метры, километры дорогой смерти, даришь жизнь самому себе. Но уже себе другому, пронесенному сквозь смерть.
Чем война не мужское занятие? Если бы не смерть бойцов-мальчишек, не оставивших потомства, если бы не гибель офицеров, оставляющих сиротствовать детей… Наверно, то же ощущали древние наездники орды, мчащейся по землям сломленных врагов. Конь - животное, часть всадника. Конь на скаку стремительно горяч, как и его хозяин-наездник. Кони стремительным галопом рвут пространство, грохот копыт, как грохот гусениц и танковых моторов, разрывает, ломает надежды врагов на победу, на пощаду.
Проносящиеся на танке, на БТРе солдаты ощущают себя мчащимися на горячем живом существе, чувствуют себя частью живого, броневого динозавра. Рокот мотора заполняет ощущением мощи солдатские существа.
У некоторых бойцов опасность минирования дороги привносит привкус сладостной обреченности. Будто будущего нет, а танк несет в небытие. Тут и прошлое становится ненужным и ничтожным. Психологический комплекс с экстазом от скорости, конечно, возникает не только у военных. Однажды я ехал в Чечне с двумя журналистами. Чтобы лишний раз не стоять в очереди у российского блокпоста, они хотели проехать, минуя его, окольной дорогой. У чеченок журналисты спросили:
- Не заминирована ли она? Те говорят:
- Может быть, заминирована.
Журналисты, возбужденные скоростью и опасностью поездки, стали кричать:
- Может быть, и не заминирована! А раз так - поехали! Если наедем на мину, то при нашей скорости она взорвется под задним сиденьем, под Леонидом Александровичем! Всё, что случится, - опишем. Будет журналистская удача!
Возбужденные и радостные мы трое помчались в объезд блокпоста. Ни малейших неприятных ощущений у нас не было. Мы пели и веселились. А я чувствовал себя молодым.
4.7. Даешь пространство! Второй психологический комплекс минного синдрома - чувство «овладения пространством», остающимся позади. Чувство победы над ним, над Чечней. Лавина всадников в прошедшие века присваивала, конечно, не только пространство земли. Неубитые враги становились подданными захватчиков или их рабами; собственностью орды становились и дома со всем своим уютом. Схожее ощущение присвоения пространства возникало у солдат, колесящих по Чечне. Это архаическое чувство возникает независимо от того, жаждет ли человек такого «присвоения» или нет. В этом виде психологический комплекс «овладения пространством» полезен солдату: бодрит, взрослит его, освобождает от страха. Но бывает неблагоприятное проявление этого комплекса.
4.8. Вознесение. Третий комплекс - ощущение вознесенности над землей. Сидя высоко на бронетехнике, солдаты чувствуют себя летящими над дорогой, над домами и жителями Чечни. Надо отдать должное конструкторам, благодаря очень хорошей «ходовой части» российских танков, БТРов, они проносятся по камням, пням, через воронки от взрывов плавно и мягко. Солдат на броне не трясет, их не подбрасывает, не клонит в стороны. Плавно несутся они и кажутся себе вознесенными не только над Чечней, но и над минным полем. Что-то похожее испытывают пассажиры огромных туристических автобусов на автострадах. Но туристы в них «вознесены» лишь над дорогой с многочисленными автомобилями, над проплывающими мимо пейзажами, а солдаты на БТРе «вознесены» еще и над смертью.
4.9. Беззащитность перед окружающим пространством. Неблагоприятная форма психологического комплекса «овладения пространством» проявляется в том, что вместо «овладения» пространством возникает «беззащитность» перед окружающим пространством. Она заставляет человека съеживаться, бледнеть, вызывает общую слабость, тошноту. Будто бы к этим людям, еще не убитым, подступает смерть, умирание. Но таких людей с пассивной формой военного стресса, повторяю, меньшинство среди передвигающихся на броне. У большинства - радостное воодушевление от скорости и опасности (см. рис. 39).
Рис. 39. Мчаться на БТРе опасно, - могут подстрелить из-за каждого угла. Внутри БТРа, за бронёй – удобные сидения, но ехать внутри него ещё опаснее, так как при наезде на мину внутри него погибают все.
«Мнимое умирание» может стать более трагичным, когда человек, спасаясь от гнета страха смерти, вдруг начинает представлять себя умершим, уже прошедшим через ужас смерти. При этом ему может представляться, что другие люди, сослуживцы, товарищи уже тоже мертвые. «Они до меня умерли», - считает он. Вот пример. В Чечне, в армейском батальоне заметили, что один бравый офицер после гибели своих друзей на мине психологически «сломался»: стал вялым, нелюдимым. В его еще не отправленном домой письме заметили коллективную фотографию, где над головами офицеров были пририсованы кружочки, напоминающие нимбы на иконах. И надписи над ними: «Убит, убит, убит.». Но ведь эти люди были живы! Офицера подлечили и отправили домой.
Что же с ним произошло? У него была неблагоприятная форма «минного стресса» с опасно сильным психологическим комплексом «мнимого умирания». Им овладел ужас смерти - чувство тягостное, да еще и постыдное. Такой человек ищет облегчения в общении с друзьями. Но вскоре не только себя, но и их он начинает зачислять в обреченные на гибель. Друзья и соратники видятся ему мертвыми; невольно думается: «Пусть я погибну после них!» Возникает психологическая раздвоенность: облегчает, что не я буду убит первым, но гнетет постыдность такой надежды. Военные психологи попытались дознаться, почему тот офицер над головами своих якобы убитых сослуживцев нарисовал нимбы, как над святыми. После ненавязчивых психотерапевтических бесед выяснилось, что в мыслях у него было, вроде бы в шутку, примерно следующее: «Моих друзей и меня ждет святая смерть, мученическая, геройская, за веру в Россию. Они и сейчас живут святыми, обреченными на гибель. Моя смерть будет запечатана в почтовом конверте вместе с фотографией. Мне осталось жить до того момента, когда письмо вскроют дома. Я запечатаю на время свою смерть». Вот такая самобытная «магия». Это не болезнь, но болезненное состояние. Письмо того офицера не было отправлено, а он живым и здоровым уехал домой - такое не часто, но случается. А рисование нимбов над головами на фотографиях одно время было модным в одной воинской части, воевавшей в Чечне. Эта мода быстро прошла.
Недавно в переходе московского метро я слышал, как пел, собирая подаяние, ветеран «чеченской войны»:
Я убит под Бамутом, а ты – в Ведено.
Как Иисусу воскреснуть нам, увы, не дано.
Ты прости меня мама, что себя не сберег.
Пулю ту, что убила, я увидеть не смог.
Эти слова говорят о смерти автора. Но она не случилась, ведь он живой поет о себе умершем. Так пел и Александр Галич о Великой Отечественной войне.
Мы похоронены где-то под Нарвой,
Под Нарвой, под Нарвой.
Мы были и нет.
Так и лежим, как шагали - попарно,
Попарно, попарно.
И общий привет.
Такие песни – своеобразная психотерапия. Они лишь образно приобщают живых героев к мертвым. И освобождают выживших от чувства вины перед павшими

Theme by Danetsoft and Danang Probo Sayekti inspired by Maksimer