Чеченская депрессия

Автор: Лиана МИНАСЯН

«Новые Известия», 11/07/2003, с.1

«Шахидки» – скорее порождение телевидения, чем религиозные фанатички

Попытка совершения теракта в ресторане «Имбирь» в центре Москвы – уже шестой взрыв с участием смертниц, совершенный в России в этом году. Молодых женщин, уроженок Чечни, устраивающих самоподрывы на улицах крупных российских городов, теперь называют «черными вдовами», или «шахидками». Спецслужбы считают, что их готовят в лагерях Шамиля Басаева. Это он скопировал в России палестинский опыт массового террора – но до него ни одна группировка не использовала в роли «живых бомб» преимущественно женщин. Три года подряд смертницы поражали мишени в самой Чечне, взрывая комендатуры, отделения милиции, административные здания. После «Норд-Оста» тревогу начали объявлять в российской столице и других крупных городах – безымянные женщины-бомбы угрожают взрывами на театральных и концертных площадках, там, где привыкли развлекаться безмятежные горожане…

Первый раз чеченских женщин в камуфляже пораженный российский обыватель увидел на телевизионной картинке из Буденновска – военная форма, автомат и закрывающая лицо маска делали Раису Дундаеву и Тамару Топчаеву неотличимыми от остальных боевых единиц группы Шамиля Басаева. Себя они скромно называли медсестрой и поварихой при отряде, но именно Дундаева, водрузившая ичкерийский флаг на здании буденновской больницы, создала образ экзальтированной подружки боевика времен первой чеченской войны. Буденновск остался в памяти, как тщательно спланированная чеченцами военная операция, где был виден голый расчет и не предполагалось незапланированного самопожертвования с летальным исходом.

Асет Дадашева и Фатима Таймасханова в 1997 году взорвали бомбу на пятигорском вокзале, были пойманы, и за долгим судебным процессом над диверсантками потом внимательно следили все каналы телевидения. Мотивом их действий считалась месть федералам, но жертвовать собой Дадашева и Таймасханова не хотели и на неизбежную смерть запрограммированы не были. Впервые женщин-смертниц привез с собою в Москву Мовсар Бараев, палач «Норд-Оста». Он же пустил в обиход образ «шахидки», закутанной по самые брови в хиджаб и опоясанной взрывчаткой. «Этот хиджаб – порождение телевизионной картинки, – говорит востоковед Любовь Горяева. – Не было бы ТВ – не было бы и этого маскарада». Собственно, и слово «шахид» вошло в общее употребление самое большее два года назад. Масс-медиа напирали на рассказы о религиозных экстремистах, объявивших «джихад» России, – с легкой руки бывшего муфтия, а ныне и.о. президента Чечни Ахмада Кадырова.

«Популярные спекуляции об «исходной агрессивности» ислама оправдывают незаконную войну в Чечне, – говорит Горяева. – И укореняют исламофобию в общественном мнении. Традиционный ислам в России всегда был территорией согласия. В армии трудно найти более лояльных солдат, чем мусульмане. Практически все муфтияты охотно сотрудничают с властью и считаются абсолютно «ручными». И истинно верующих, посещающих мечеть, среди мусульман так же немного, как и среди православных – не больше пяти процентов от общего числа населения. Российские исламские сайты, комментирующие события в жизни уммы, ни разу не связали теракт в Тушине с актом веры. «Заемный», «импортированный ислам» чужд большинству европеизированных российских мусульман».

Леонид Китаев-Смык, военный психолог, считает, что чеченские боевики просто экспортировали с Ближнего Востока образы палестинцев-исламистов, которые действуют против Израиля: «Они вербуют людей из неблагополучных семей, у которых приверженность чеченским адатам слабая. С точки зрения чеченца самоубийство совершенно неприемлемо и не оправдывается местью. К самоубийственному акту, к террору боевиков готовят, используя приемы, разработанные на Ближнем Востоке, и эта подготовка в значительной мере опирается на религиозные догмы. В первую чеченскую войну этот фактор не присутствовал так зримо – боевики просто мстили, не становясь на путь шахидизма. Тогдашние чеченские лидеры прямо говорили, что открывают диверсионную войну против России на ее территории в ответ на боевые действия в Чечне».

Однако психологи обращают внимание на то, что в отличие от «палестинской модели» чеченская «живая бомба» – чаще всего женщина. «Женщин выбирают потому, что они легче поддаются психологическим воздействиям, – говорит Китаев-Смык. – Истерия, невольная игра на публику, – в силу гендерных особенностей эти качества свойственны в значительной степени женщинам и в очень малой – мужчинам. Женщина легче входит в роль героической мстительницы».

Галина Сартан, директор центра практической психологии «Катарсис», считает, что женщины в традиционном обществе существа более зависимые и поэтому ими легче управлять: «Заметьте, на всех демонстрациях женщины стоят с портретами сыновей или мужей. Даже если мужчина в семье умер, зависимость от него сохраняется. Окружающие приветствуют самопожертвование женщины во имя рода. И женщины легко жертвуют собой. В собственной жизни женщины первое, самое ценное место занимают члены семьи. Ради них она готова делить мир на «своих», членов своего клана и «не своих», которыми можно пожертвовать. Конечно, самоубийц учат, как пользоваться поясами шахидов. Но психологическую подготовку они проходят всей своей жизнью».

Востоковед Любовь Горяева, напротив, видит причины появления женщин-шахидок в том, что традиционная структура чеченского общества разрушилась: «Война уничтожила традиционный уклад чеченцев. Он мог казаться нам чужим, но из поколения в поколение этот уклад «как положено у отцов и дедов» работал. Сегодня чеченцы – это нация, оставшаяся без элиты, без лидеров, – интеллигенция выбита или эмигрировала, молодое поколение необразованно и вынуждено выбирать между мелкой торговлей и мелким грабежом». Вместе с традиционным укладом жизни разрушено и отношение к женщинам: «На Северном Кавказе женщина в большей степени, чем у европеизированных мусульман Поволжья, «атрибут очага». Она всегда окружена кучей детей, закрыта. Здесь никогда не появилась бы своя Жанна Д’Арк, поскольку мужчина по определению считается «старшим по званию». У большинства «шахидок» мужчин в семье выбило войной, за них некому заступиться. Война размыла границы цивилизованного поведения равно для чеченцев и федералов. Идет игра без правил, в которой не действуют ни национальные стереотипы поведения, ни религиозные. Нет чеченцев и русских, есть человек с ружьем, имеющий власть над слабыми – женщинами, стариками…

Рухнули во время войны и традиционные установки чеченцев по отношению к женщине, которую, несмотря на ее подчиненное положение, было принято поддерживать всем кланом – морально и материально – в ее естественной слабости и уязвимости. Вербовщики «шахидок» предпочитают использовать женщин только потому, что они слабы и их слабостью можно злоупотреблять. Поэтому «живые бомбы» чаще всего девочки, у которых разорваны семейные и клановые связи. Ими не дорожат, они пушечное мясо. Они похожи на собак, которых в войну обвязывали взрывчаткой и учили бросаться под танк. «Ни в одном восточном обществе, – говорит Горяева, – не принято низводить женщину до такого состояния».

Леонид Китаев-Смык считает, что «пусковой механизм» женщин-шахидок – так называемая чеченская депрессия: «Говорить, что «шахидки» зомбированы, глубочайшее заблуждение. В Чечне большинство населения введены войной в особое состояние безвыходности и безнадежности, которое я бы назвал «чеченской депрессией». Ее характеризуют по крайней мере три качества. Это постоянное безысходное отчаяние, чувство непоправимого горя, потому что нет семьи в Чечне (а семьи там большие), чтобы не погиб кто-то, причем страшной смертью, чтобы не пропал, и неизвестно где. Это тоска, которая ощущается остро, почти так же остро, как физическая боль. Боль вроде той, что человек испытывает после тяжелой физической работы, только в сто, двести раз сильнее. Такое состояние называется «тоской узника», и оно присуще всем чеченцам – не только тем, кто считает себя (или кого федеральные войска считают) мирными жителями, но и боевикам».

Чеченская депрессия возникла во время второй чеченской войны. Выйти из этого мучительного состояния трудно. «Шахидкам» предлагают выход в другое состояние, которое психологи называют «предсмертный транс». Депрессию сменяют эмоциональный экстаз и чувство ликования. Специалисты объясняют это тем, что человек, обреченный на неизбежную неминуемую смерть, освобождается от давления всех традиционных норм и привычек – социальных, семейных, человеческих… Каждая минута жизни, остающейся до смерти, кажется необычайно яркой и насыщенной. Смерть, приносящая мщение, вызывает чувство упоения властью самоубийцы-мстителя над чужими жизнями.

«Шахидок», уверен Китаев-Смык, ни в коем случае нельзя считать зомбированными. Напротив, накануне гибели их чувствительность чрезвычайно обострена. Они похожи на слаломистов, летящих на огромной скорости, и каждая тысячная доля секунды воспринимается ими обостренно. В толпе такая «шахидка» настороже, и вычислить её очень сложно… Однако новые террористы не выдвигают никаких требований, и этим тоже отличаются от предшественников. Если Басаев формально требовал прекращения бомбардировок, Бараев – «немедленного окончания войны», то террористки-смертницы просто воплощают слепую месть. Впрочем, москвичи в большинстве своем остались равнодушны к потенциальной угрозе и не хотят менять повседневных привычек ни в работе, ни в развлечении. Психологи объясняют это тем, что «овцы не могут объединиться, чтобы задушить волка». Официальная установка правоохранительных органов и поддержавших их средств массовой информации – доверить свою безопасность милиции, поощряет такие настроения. На этот раз, после теракта в Тушине от властей не прозвучало открытого призыва к бдительности (напомню, после взрыва в троллейбусе в Москве в 1996 году нескольких горячих заявлений московского мэра Лужкова было достаточно, чтобы запустить милицейский прессинг по отношению к выходцам из Кавказа). «Народ думает, что проблему локализовали спецслужбы, и ведет себя спокойно-равнодушно. Может, это и хорошо, потому что иное поведение властей вполне могло бы привести к погромам, – объясняет психолог Галина Сартан. – Еще одна установка, которую тиражируют газеты и телевидение и, похоже, поддерживают органы правопорядка, – «мы должны привыкнуть жить, как в Израиле. Но никогда уличная толпа в Москве или другом крупном городе не будет вести себя так, как жители любого из израильских городов. Там привыкли жить с врагом бок о бок. А в Москве постоянной подпитки страхом нет, потому что физические границы Чечни далеко. Переживания москвичей притуплены, потому что обычный горожанин, как правило, считает, что чеченцы – это далеко, война – это не у нас, трагедия – это не со мной. Поэтому никакой паники у населения нет. Кровавую картинку он ежедневно привык видеть в телевизоре, где новости стали, сродни детективу».

По прошествии времени обыватель перестал задавать себе и вопрос, чего же добиваются террористы, убивая себя и других? Ответы москвичей на чеченский вызов звучат все чаще в унисон той обработке, которая сейчас проводится в СМИ. Люди готовы повторять лишь то, о чем говорят в официальных новостях. А неофициальных новостей на телеканалах больше нет.
 

Theme by Danetsoft and Danang Probo Sayekti inspired by Maksimer